What to Do With the Crowd?

On the third day of the incoherent swirling of the crowds in Petersburg, Russia, the Tsarist regime continued to hold its breath, neither cracking down nor responding. The regime was hardly more organized than the crowds. The difference was that within the crowds movement was occurring, confidence in their ability to face down the sometimes swaggering, sometimes cowering police was growing, self-organization was emerging. A vague expression of mass frustration over the endless war and remoteness of the government from the concerns of the people was slowly, invisibly evolving into the spirit of revolution.

 

На Знаменской площади длился теперь уже непрерывный митинг: менялась толпа, менялись ораторы, а митинг продолжался. И всё — вокруг памятника Александру Третьему. Несоответственней и придумать нельзя, чем эта прочная, несдвигаемая и безучастная фигура императора на богатырском замершем коне с упёртоопущенной головой. Вокруг — высокие металлические фонарные столбы. И близко сзади — пятиглавая церковушка. Ораторов и не слышно от гула и от «ура». Вся площадь полна. У вокзала и по обеим сторонам Лиговки — казаки и конные городовые. То полицейский чин, обнажив шашку, кричит: «Разойдись! Разгоню!» Толпа не верит, не движется. Пристав махнёт шашкой казакам: «Разгонять!» Те, с хмурыми лицами, наезжают не всерьёз — толпа перетекает, съехали — и на старом месте. А то и конные городовые с саблями наголо поскачут на толпу — та мечется, зажата, — а никого не ударили.

Никто не знает, что с толпой делать.[Solzhenitsyn.ru 169.]

Sur la place Znamenskaia, c’etait a present un meeting ininterrompu: la foule changeait, les orateurs se succedaient, le meeting continuait. Et toujours autour de la status d’Alexandre III.

Pouvait-on concevoir plus inadequate que cette figure d’empereur, solide, inamovible, indifferente sur son cheval fige de preux, le front baisse, bute? Alentour, les hauts troncs metalliques des reverberes. Et derriere, tout pres, une petite eglise a cinq bulbes.

La voix des orateurs se perd dans le brouhaha et les “hourras.” Toute la place est remplie et, a cote de la gare et de part et d’autre de la Ligovka, les Cosaques et les sergents de ville a cheval. Tantot, un policier, tyrant son sabre recourbe, crie: “Dispersez-vous, ou je charge!” La foule n’en croit rien et ne bouge pas. Tantot, c’est un commissaire de police qui agite le sien a l’intention des Cosaques: “Dispersez-les!” Les Cosaques, renfrognes, chargent, mais ce n’est pas serieux: la foule se coule un peu plus loin, et, des qu’ils sont parties, reprend sa place. Tantot, ce sont les sergents de ville a cheval qui, sabers au clair, galopent vers cette foule grouillante, coincee. Mais ils ne cognent pas.

Nul ne sait que faire de la foule.[Solzhenitsyn, March 1917 182.]

Whether in the Duma, the regime, the police, or the military, no one knew “what to do with the crowd.”

The Tsar was no leader; his proud and self-assured wife completely in denial; the generals unsure of their troops, who, after all, were the sons of peasants and knew perfectly well what burden their families were bearing. Even the Minister of the Interior, the person officially in charge of maintaining national security, seemed to be in a dreamworld, delighted with his recent appointment and oblivious of any need to take action…any action…in defense of the regime’s, the state’s, the society’s, and his personal security.

Ужасно ему хотелось сделать что-нибудь великое и для всех хорошее! Он-то знал, что не случайно назначен на этот пост… — не вхолостую, но призван спасти Россию! Однако решительно ни с какого конца нельзя было приступить. Всё в нём трепетало, кружилось от гордости, от счастья и от боязни. [176-177.]

Il avait terriblement envie de faire quelque chose de grand et de bon pour tous! Il savait, lui, que sa nomination n’etait pas un hasard:…mais pour qu’il accomplisse sa vocation de sauver la Russie! Cependant, il n’arrivait decidement pas a trouver par qul bout commencer. Tout en lui palpitait et tourbillonnait de fierte, de bonheur et de crainte. [190.]

One may at least commend Secretary Protopopov for avoiding the bloodbath that many others in that position in various countries have been guilty of, though that is of little consequence to the millions who would in any case end up murdered by the post-revolutionary bloodbath that Russians had to endure for the next generation. Protopopov too, for he would within days be jailed and languish there until killed by the Bolsheviks in 1918.

Denial and a bizarre lack of energy characterized the whole top leadership, which not only failed to implement a response but hardly even communicated internally to discuss the complete loss of control of the capital.

Только этим вечером, третьего дня городских волнений, были посланы в Ставку первые сообщения о них: от министров внутренних дел, военного и генерала Хабалова. Изо всех трёх донесений понималось, что хотя и возникли некоторые безпорядки, они успешно и почти безкровно подавляются.

А между тем день был проигран властью во всех отношениях: было явлено толпе, что полиция изолирована от войск, а войска подавлять не будут. [218.]

Il fallut attendre ce soir-la, le troiseme jour de troubles dans la ville, pour qu’on addresse a la Stavka les premieres informations a ce sujet. De la part des ministres de l”Interieur et de la Guerre, ansi que du general Khabalov. De ces trois rapports il ressortait, semblait-il, que si des desordres avaient eclate, ils etaient reprimes avec succes et presque sans une goutte de sang.

La journee, cependant, signa la defaite des autorites sur tous les plans: il fut manifeste aux yeux de la foule que la police etait isolee de la troope et que cette derniere ne participerait pas a la repression. [230.]

One might also suppose that, in addition to being obvious by the third day of the protests that the police were isolated from the soldiers, who had become unwilling to repress the people, but that officials were taking no positive actions to address popular concerns. Did the government even exist?

And the Duma, that new, shiny, modern parliament, with all its eager, self-perceived leaders-in-waiting with their modern ideas of reform? Well…if one read the record of speeches in the Duma during the final days of the regime, one would:

вдруг испытываешь тоскливую пустоту от резкой, оскорбительной, никогда не связанной с делом и никогда не предлагающей осуществимого дела говорильни левых. Можно представить, что в западных парламентах и самая крайняя оппозиция всё-таки чувствует на себе тяготение государственного и национального долга: участвовать в чём-то же и конструктивном, искать какие-то пути государственного устроения даже и при неприятном для себя правительстве. Но российские социал-демократы, трудовики, да многие кадеты совершенно свободны от сознания, что государство есть организм с повседневным сложным существованием, и как ни меняй политическую систему, а день ото дня живущему в государстве народу всё же требуется естественно существовать. Все они, и чем левее — тем едче, посвящают себя только поношению этого государства и этого правительства. Все они, выходя на думскую трибуну, обращаются не столько к этой Думе, не столько рассчитывают склонить её к какому-то деловому решению, сколько срывают аплодисменты передовой, либеральной, радикальной и социалистической общественности — и ничего не жаждут, кроме её одобрения. [144.]

eprouve tout d’un coup une melancolique impression d’inanite devant cette parlotte de gauche cassante, offensante, sans aucun lien, jamais, avec les vrais problemes et ne proposant jamais des choses realisables….les social-democrates, les travaillistes, bien des Cadets aussi n’ont aucunement conscience qu’un Etat est un organisme a l’existence quotidienne complexe et qu’en depit de tous les changements de systeme politique, le peuple que, jour apres jour, vit dans cet Etat, a tout de meme besoin d’exister de facon naturelle. Tous tant qu’ils sont–et plus ils sont de gauche, plus ils sont corrosifs–, ils ne font que deblaterer contre cet Etat et ce gouvernement. Lorsqu’ils montent a la tribune de la Couma, ils s’adressent tous non pas tant a cette Douma, ils n’escomptent pas tant l’incliner a prendre quelque decision concrete, qu’ils ne tentent d’arracher des applaudissements a la societe civile progressiste, liberale, radicale et socialiste, et qu’ils ne sont avides de rien d’autre que de son approbation. [146.]

Inane chattering of self-important legislators seeking popularity within their own circles, fiddling their small tunes as the country burns, with “no conception that a state is an organism with a complex daily existence.” To the degree that the leadership fails in its responsibility to nourish the state organism, the state will either collapse into the resultant power vacuum or that vacuum will be filled by some emergent authority from the people.

One comment on “What to Do With the Crowd?

  1. […] for the workers? Had not Duma members been demanding a more inclusive regime? Had they not been speaking out in brave public orations before the swirling crowd for days in the very capital itself? Only the […]

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s