One Day in the Life of a Secret Police Chief

In most countries, the Minister of the Interior is more concerned with running the secret police, i.e. spying on his own people, than, say, running the national park system. He is, in short, the spear point of oppression. But the man himself, however much feared, has power to shove the point home only to the degree that his organization obeys. Standing alone, as illustrated by Solzhenitsyn’s delightful portrayal of the last Tsarist Minister of the Interior as he awoke to face the Revolution, the master of the universe is an object of pity…or, rather, in his “dressing gown and slippers,” of mirth.

Когда известия на нас обрушиваются — в ту минуту мы не можем охватить их. Стоял Протопопов у телефона в утреннем халате, в ночных туфлях, — ну, в одной учебной роте убили одного офицера, — военный эпизод, и его касаться не может. Даже поколебался, не лечь ли опять. …как — кольнуло его!…наши все дома им известны! Конечно, есть охрана, стоят преображенцы, но если подойдёт такая взбунтованная рота — ведь и схватят? …Дрожно было представить своё тело, схваченное разъярённой толпой….Куда бы уйти скорей? Ведь каждую минуту могут ворваться. [solzhenitsyn.ru.]

Au moment où les nouvelles s’abattent sur nous, nous sommes hors d’état de les assimiler. Protopopov restait debout devant le téléphone, en robe de chambre et en pantoufles: bon, un officier avait été tué dans une compagnie d’instruction, mais c’était la une affaire militaire, qui ne pouvait le concerner. Il se demanda meme s’il n’allait pas se recoucher….quand soudain quelque chose le piqua!…ces gens-la connaissaient la maison de chacun des ministres….Certes, il était protégé, des Préobrajenski montaient la garde devant chez lui, mais si une compagnie mutinée — comme celle dont on venait de lui parler — arrivait soudain, elle parviendrait bien a s’emparer de lui, n’est-ce pas?…Frisson a cette image: son corps aux mains d’une foule déchainée. [414-415.]

Comment disparaitre au plus vite? La maison pouvait etre envahie d’úne minute a l’autre. [417.]

The emperor suddenly wore no clothes!

Meanwhile, the other ministers, perhaps feeling less guilt and thus able to act with more maturity, gradually began to organize themselves…

Утренний солдатский бунт смешал весь предполагаемый ход событий. Теперь: распущена Дума или не распущена — переставало быть самым главным вопросом, как казалось вчера. Теперь вообще становилась неясной очерёдность правильных мероприятий, что делать правительству и даже — где ему делать, ибо само передвижение министров по столице переставало быть безопасным и даже — осуществимым. …

Наконец вошёл Протопопов — с измятым, усталым лицом отыгравшего артиста, с видом, что заранее предвидит упрёки, но хотел бы не слышать их. Однако ему пришлось услышать. Все министры, кто только сюда собрались, теперь гневно обрушились на Протопопова: что это он виноват более всех! что он ввёл кабинет министров в заблуждение своими успокоительными заверениями, и вот — невозможно исправить! Долго не давали ему даже в оправдание высказаться.

Разрядили на нём всё министерское безсилие, всю досаду, акую испытывали. Правда, и не было в Протопопове обычного наскока бодрости. Провалилась между плеч его гордая, хоть и лысоватая голова, и смотрел он больными, невесёлыми глазами. Он оправдывался, но, как достоверно виноватый, ни разу не сказал «дорогие мои». Что начальник Департамента полиции как раз вчера заверял его, что как раз вчера арестованы все главари всех революционных партий. Поэтому революция обезглавлена, и происходящее не может считаться революцией. Откуда э т о взялось — непостижимо, никак этого не должно было быть! А волнения в войсках? — за это он не отвечает, это — военный министр. Но все опять кричали на Протопопова, он сгорбился, ещё больше провалилась актёрская голова между плечами, и замолчал. Пришлось оправдываться и Беляеву. Он стал похож на перепуганного зайца, которому и бежать некуда. Кто ж мог предвидеть стихийное движение войск? Это невозможно предусмотреть.

La mutinerie des soldats au petit matin avait bouleversé la marche prévue des événementd. Que la Douma f’ût ou non dissoute, cela cessait a présent d’être la question primordiale qu’on y voyait la veille. Tout l’ordre des urgences se trouvait brouillé, on ne savait plus trop ce que devait faire le gouvernement ni même ou il devait le faire, car les déplacements des ministres dan la capitale devenaient eux-même dangereuxm sinon impossibles…. [448.]

Protopov fit enfin son entrée, les traits chiffoneés et las de l’artiste qui a fini de jouer,  l’air de quelqu’un qui s’attend a des reproches mais voudrait bien ne pas les entendre.

Il dut cependant les écouter. Tous les ministres présents déverserent sur lui leur courroux: c’était lui le premier coupable! Par ses affirmations lénifiantes, il avait induit en erreur le gouvernement, et maintenant l’irréparable était la! Pendant un long moment ils l’empecherent de parler, même pour se justifier. Ils déchargeaient sur lui toute leur impuissance a gouvern er, toute leur amertume.

Il faut dire que Protopopov n’avait pas sa fringante assurance habituelle. Sa tête fier, bien qu;elle fût un peu chauve, s’était enfoncée dans ses épaules, et il posait sur toutes choses des yeux malades et sans gaieté. Il tenta de se justifier, mais comme quelqu’un dont la faute est avérée, et ne dit pas une fois “mes chers amis.” Le directeur du Départment de la Police lui avait justement affirmé la veille, n’est-ce pas, que les meneurs de tous les partis révolutionnaires viennaient précisément d’être arrêtes. La révolution avait donc été décapitée, et ce qui était en train de se passer ne pouvait être considéré comme une révolution. D’ou sortait cela, nul ne pouvait le comprendre, jamais pareille chose n’aurait dû se produire. Les troubles dans l’armée? Il n’en était pas respoonsable, c’était l’affaire du ministre de la Guerre.

Mais tous recommencerent a l’invecter; alors il vcourba le dos, sa tête d’acteur s’enfonca encore plus dans ses épaules, et il se tut.

Beliaiev dut s’expliquer a son tour. Il ressemblait maintenant a un lievre terrorisé qui n’a même plus de refuge. Voyons, qui pouvait prévoir ce mouvement spontané? On était dans le domaine de l’imprévisible. [450.]

“Impossible to foresee” [невозможно предусмотреть]?!? Had not the peasants been screaming out their pain at the loss of millions of their husbands, sons, and brothers, even as the regime cheated them by underpaying for grain while overcharging them for supplies? Had not the lower-level army officers been warning that the soldiers were desperate for rest and medical care and food? Had not reformist labor organizers been demanding peace and a political voice for the workers? Had not Duma members been demanding a more inclusive regime? Had they not been speaking out in brave public orations before the swirling crowd for days in the very capital itself? Only the deaf and blind could have been surprised after three years of desperate warfare and deaf leaders that somewhere in society a political spark would light a popular conflagration.

But if the intelligence chief was, given his area of responsibility, “the most guilty” [виноват более всех] of failing to note the popular mood, which of the other top officials could have been judged truly “innocent?” Had they not all individually and collectively volunteered to take on the burden of governing? And did the guilt not thus fall most squarely on the shoulders of the self-satisfied supreme leader? Yet, ironically, it is precisely the leaders and their intelligence lackeys whose arrogance deafens and blinds them the most.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s